Максим Драченин

Биография

Драченин Максим Александрович родился 27 февраля 1983 года.

В 2002 году окончил Новосибирское государственное театральное училище, мастерская з.а. России А. С. Кузнецова и з.а. России Т.И. Кочержинской, по специальности актер театра и кино.

C 1999 по 2002 гг. - актер Новосибирского молодежного академического театра "Глобус".

С 2004 года - Студент заочного отделения актерско-режиссерского курса РАТИ (ГИТИС) п/р н.а. России В.Р. Беляковича. Специальность - режиссура.

В театре на Юго-Западе с 2004 года.

В кино с 2004 года: «Здрасьте, я ваше папо!», «Безмолвный свидетель», «Марш Турецкого», «Жизнь, которой не было», «Однажды будет любовь», «Два билета в Венецию» и другие.

Интервью Евы Поляковой с Максимом Драчениным от 01.06.2012 года.

- Максим, ты уже получаешь третье образование, сейчас учишься на режиссерском. Почему решил пойти туда?

- Почему… Причин, их много. Но когда начинаешь какую-то причину называть, озвучивать, она теряет свой смысл, кажется уже не причиной или не основной, или просто глупой. Есть режиссеры, например, которые говорят: «Дайте мне телефонный справочник, и я его поставлю». Наверное, я не такой режиссер. Я хочу делать только то, что меня впечатляет, затрагивает, волнует. Просто есть вещи, которыми бы я хотел поделиться. Мне есть, что сказать. Это как в социальной сети выкладывают всякие умные изречения. Ведь это не потому, что «я такой умный, сказал чью-то фразу», - а потому что она меня впечатлила. Есть вещи, которые мне неинтересны, есть, которые очень интересны. И для меня режиссерская деятельность одна из приоритетных.

- В театре на Юго-Западе камерная сцена. А ты бы хотел ставить спектакли на большой или на малой сцене?

- Однозначного ответа нет. Есть, например, спектакль, который я хочу поставить. Изначально он задумывался для большой сцены. Потому что это сказка, а в сказке должно быть волшебство. А для волшебства необходимы какие-то технические штуки. Но потом во время сессии я имел возможность разминать здесь этот материал, и понял, что мне интересней сделать спектакль для малой сцены... Мне всегда был интересен большой зал, большая сцена – именно из-за технических возможностей, когда, что-то куда-то двигается, крутится, летает… А здесь мы начали делать все из каких-то золотинок, фантиков, пакетиков из подручных средств, и это как-то стало оживать.

- Что такое, по-твоему, школа Беляковича?

- Энергетика. Мощь. Гротеск. Крайность. Объём. Какофония. Выверенность. Свобода, когда ты - над материалом. Семья.

- Как ты, собственно, попал в театр на Юго-Западе?

- Неожиданно. Я не был знаком ни с Валерием Романовичем, ни с театром на Юго-Западе. Познакомил нас ГИТИС (РАТИ), я поступил к Валерию Романовичу на курс. Когда я сюда попал, мне сказали смотреть спектакли, и я смотрел. Я все время смотрел и боялся, что не смогу так, как ребята. Я только на третьем курсе «созрел» и решился сказать Валерию Романовичу, что хочу на сцену. Первым спектаклем в театре для меня стали «Собаки».

- В театральное тоже попал неожиданно?

- Скорее, неожиданно для себя самого, но не для моей мамы. С химико-биологическими и физико-математическими предметами у меня как-то не заладилось, да и не очень я любил всякие цифры. Думаю, мама понимала, что лучше всего я сгожусь в театральном. Не то что бы она мечтала, чтобы я стал артистом... Я ей говорил: «Может быть, я буду стоматологом?» Она улыбалась и… И она просто всегда была рядом со мной. На вступительных экзаменах, на всех дипломных спектаклях. Мы с ней потом гуляли вдвоем, шли домой, иногда просто молчали. Я сейчас просто вспомнил про маму, потому что я ее очень люблю. Она была очень добрым и светлым человеком. Царство ей Небесное.

- Ты играешь в двух спектаклях с похожими названиями и еще, на мой взгляд, в чем-то со сходными идеями («Мотылек» и «Эти свободные бабочки»). А как ты думаешь, есть ли между ними что-то общее? И о чем, вообще, эти спектакли?

- Интересный вопрос, но я никогда не задумывался о… «насекомой» схожести. К вопросу – о чем? Я никогда в жизни не скажу. Например, иногда после спектакля прочитаешь чей-то отзыв или рецензию на твою работу или на сам спектакль и думаешь: «Ого! И вот про это ты играешь! И там так глубоко и так интересно». Причем такие разные мнения, что я, наверное, если бы вдруг решился озвучить, о чем я играю в том или ином спектакле, то многие бы могли расстроиться, или, как минимум, удивились.

- Как бы ты охарактеризовал Дональда?

- Он офигенский. Он где-то глубже, где-то интереснее меня, Максима Драченина. Где-то ироничнее, юморнее, благороднее. В нас ведь всегда сочетается хорошее и плохое, добро и зло, белое и черное, и оно балансирует. А в Дональда как-то само вложилось от меня гораздо больше лучшего и меньше худшего. Он преданный. Я бы хотел, чтобы у меня был такой друг.

- Тяжело играть слепого?

- Не легче, чем зрячего. Есть только одна особенная «тяжесть» – хочется увидеть. Ты ограничен в актерском восприятии. Но…«у слепых есть орнаментальное чутьё, внутренний шагомер, рецепторы скрытого мониторинга, а если хочешь проще – автоматический определитель расстояния».

- Максим, почему погибает Лаэрт?

- Во-первых, его закололи голой, боевой, отравленной рапирой. Во-вторых, так написал Шекспир. Ну, а в-третьих, сам Лаэрт произносит такие слова: «Я гибну сам теперь за подлость…» А если серьёзно, то… Я недавно пересмотрел фильм «Последний самурай» с Томом Крузом. Вот почему они там, эти самураи, погибают? Почему главный герой умирает? Это, кстати, к вопросу о том, что, как только называешь причину, сразу становится как-то глупо. Но, если кто-то мне сформулирует ответ на этот вопрос, тогда и я скажу, почему Лаэрт дает себя убить.

- А мог бы ты что-нибудь сказать о Флинсе?

- Я завидую людям, которые могут, умеют объяснять – Флинс такой, потому что и т.д. Единственное, что про него могу сказать: я получаю колоссальное удовольствие от партнерства с Евгением Бакаловым, от того, что нахожусь с ним на одной сцене. Я постоянно у всех учусь понемногу, но есть такие, как, например, Саша Наумов или Женя Бакалов, - гиганты, рядом с которыми просто можно молчать, «питаться» и получать удовольствие… В общем, Флинс – это сын Банко!

- Есть такое понятие, как «хорошо сделанная пьеса» А что такое, по-твоему, «хорошо сделанный спектакль»?

- Там несколько должно быть составляющих. И одна из главных – это ансамбль, актерский состав. Например, спектакль «Собаки». За что я его люблю, так это за ансамбль. Мы, как одна большая семья. Мы все друг друга чувствуем. Там жизнь! Все всегда на сцене, и никто ни на секунду не выключается, все всегда друг в друге и всегда помогут. Даже если вдруг пропадет одна из составляющих спектакля, музыка или свет во время действия, то оно всё равно восполнится актерским составом, проживанием, жизнью. Отсюда и получается хорошо сделанный спектакль.

- Какие еще спектакли, кроме «Собак», являются для тебя образцами?

- Для меня ещё образцово-ансамблевый спектакль – «Эти свободные бабочки». Наш, этот ансамбль, он - надежный, проверенный. Проверенный уже временем, трудом, «потом и кровью». Спектакль рождался в любви, но с огромнейшими трудностями. Это было в середине сезона. На постановку спектакля было отведено 2 недели, из которых10 дней мы занимались формой – музыка, свет и прочее. В нем Ольга Авилова должна была играть. Но она заболела во время репетиций. Ирина Бочоришвили репетировала маму. Но почему-то играть не смогла. Поэтому Оля Иванова буквально за два дня до премьеры влетела в спектакль. Сама премьера была испытанием. Что-то не заладилось, текст не «на зубах», а в руках. Но всё это стало его силой, мощью, это дало и дает ему бесконечную жизнь. Он у нас всегда разный. Он живой. Мы можем забыть где-то текст, но от этого мы получаем, как будто, еще больший кайф. Он жи–вой!

- Что бы ты хотел поставить?

- Когда я поступал, мне, конечно же, задавали вопросы: какой театр твой, какой спектакль хотел бы поставить. Я честно говорил, что не знаю, что бы я хотел поставить. Ну, не знаю. Мне говорили: очень странно. Я думал, - действительно, странно. А потом со временем стал набираться список, чем хочется поделиться. Первое, чем бы я хотел поделиться, это «Хроники Нарнии: Покоритель Зари, или Плавание на край света» по Клайву Льюису. Это, скорее, семейный спектакль. Я сам очень люблю сказки, не пропускаю ни одной премьеры мультфильмов. Мне, вообще, нравится образность. Когда, например, вместо телефона - паутина. Мне нравятся такие вещи. Но я не люблю, когда ничего непонятно. Мне иногда не хватает на Юго-западе предметов, которые можно двигать, брать, класть, бросать. Но форма, созданная Валерием Романовичем, стала и моей частью. Особенно «световые энергетические точки». Или, например, в идее моего спектакля действие происходит на чердаке. Что должно быть на чердаке? Всякий хлам. Поэтому на сцене должен быть хлам, а из этого хлама вдруг появляется картина, буквально собирается из обломков, или вдруг - корабль, где-то нашли колесо или палочки соединили – получился штурвал. Некое волшебство на наших глазах. То есть картинка складывается не из словесных вещей, а из конкретных предметов. Вот что я бы добавил. Или ещё, шел когда-то спектакль «Эти свободные бабочки» в Сатириконе. Там есть монолог, когда Дональд рассказывает, как он, не видя, обращается с предметами. Что сделал Райкин. Григорий Сиятвинда, исполнявший роль Дональда, когда рассказывал, брал предметы и как-то виртуозно ими жонглировал, и в этом было, наверное, такое… «Ух ты!» Мне очень нравится, когда возникает «Ух ты!» Или «Ого!»

- Ты следишь за работами современных режиссеров?

- Нет такого, чтобы я за кем-то конкретно «подглядывал». Я, вообще, не очень люблю театр. В смысле – ходить и смотреть. И кино тоже не очень, когда всё подряд. Я мультфильмы люблю. А так, есть авторитетные для меня люди, в театре, в кино - каждый в своем. И когда они мне говорят: «Макс, посмотри вот это». Я смотрю. Смотрю и отмечаю. Я, кстати, еще бы хотел попробовать себя в кинорежиссуре. Мне это интересно. Хотя в кино многое зависит от оператора, как мне кажется.

- А сниматься тебе интересно?

- Конечно, интересно, и очень нравится. Вот только хочется чего-то такого… Например, мне нравятся артисты Том Хенкс, Леонардо ди Каприо, Колин Ферт, Бред Питт. И есть у них фильмы, как например, «Форест Гамп», «Полное затмение», «Авиатор», «Кровавый алмаз», «Король говорит», «Троя», и кассовость фильма здесь совсем не причем. Для меня было бы достаточно хотя бы в одном таком фильме сняться. У меня нет жадности, фанатизма – больше хочу! Мне хочется сделать что-то такое… «вечное». Например, есть артисты, заходишь в их фильмографию, а там ее на 7 страниц, а я этих фильмов даже не знаю. А тогда для чего все это?

- Чем еще интересуешься помимо театра?

- Я люблю детей. Я преподаю в воскресной школе. Но еще, будучи в театральном училище в Новосибирске, с 16 лет я работал вожатым в пионерских лагерях. Мы всегда находили общий язык, наверное, потому что я сам до сих пор большой ребенок. Мы как-то друг друга всегда зажигали и зажигаем. Я заражаюсь от них особой энергетикой. Какая-то необъяснимая взаимоотдача происходит. Причем она ведь может быть и со студентами, и с партнерами, но эта другая: детская любовь к тебе и твоя любовь к ним… Вот чем я увлекаюсь. Любовью.