Кончаловские — это прежде всего родовая усадьба, которая своей геометрией, видами из окон, всеми запахами и ощущениями вошла навсегда в мою жизнь. Где бы ни упоминалась усадебная жизнь: у Чехова, Бунина, Толстого, Лескова, Гончарова, Тургенева — я сразу представляю себе планировку дома, в котором жил дед, мастерскую, где он работал, конюшню, сад...
«Кинематограф — это моя жизнь. И это не красное словцо. А в своей работе я руководствуюсь одним критерием: стыдно или не стыдно за сделанную картину. Здесь и побудительные мотивы, и результат...»
У меня однажды была ситуация, когда я сыграл сцену перед актрисой, у которой возникла проблема. И я чуть не погубил всю ее роль, потому что актриса расплакалась и ушла, сказав: «Я так не сыграю!»
«Меня однажды спросили, жизнь кого из сыгранных мной героев я бы выбрал. Наверное, это был бы собирательный образ. Соединение Кольки из "Я шагаю по Москве" с Николаем Устюжаниным из "Сибириады". В какой-то степени с Паратовым из "Жестокого романса"... И в чем-то даже с Котовым из "Утомленных солнцем"».
С возрастом я все больше стал понимать, какое важное значение в моей жизни имела мама. Не знаю, понимала ли она сама это свое значение для меня. Думаю, нет. А я тем более. Теперь изумляюсь ее мудрости, простой, покоряющей естественности.
«Меня никогда не занимали бытовые подробности чужой жизни. Я никогда не коллекционировал слухи и сплетни, на которые так падка наша богема. Ненавижу перемывание чужих косточек, поскольку сам неоднократно оказывался объектом досужего любопытства».
В нашем доме никогда не было места ярой партийности, столь обыкновенной тогда во многих других семьях, что уберегло нас с братом от «воспитания на ненависти».
«Мой персонаж из "Жмурок" — это Андрей-проводник из "Вокзала для двоих", повзрослевший на пару десятков лет и превратившийся в того, кого я сыграл. Кстати, это я убедил Алексея Балабанова, что Михалыч должен быть таким. Человеком с железными зубами, с челкой, безумно влюбленным в сына».
На все воля Божья. Правда, я часто повторяю: «Если Господь управит». Но эти слова направлены не в прошлое, а в будущее — как попытка смирения.
«Когда мои дети были маленькими, я повел их от нашей дачи вниз, в поле, и там за рекой, на другом берегу, за церковью, садилось солнце. И я просто без всякой патетики сказал: "Вот, ребятки, это ваша родина". И после этого почти каждый вечер, пока мы жили там до переезда в город, они просили меня, чтобы мы пошли посмотреть на родину».